?

Log in

Меня недавно попросили взглянуть на черновик словарной статьи про дольник. В числе прочего я порекомендовал обьяснять его не как вариацию силлаботонических размеров, а как отдельный (и более простой) тип стиха; слова “стопа” не говорить, в схемах писать цифирки, а не дужки. На мой взгляд, методологически правильнее делать именно так – а уже потом показывать связь с силлаботоникой, эффект расшатанного классического размера, зачин, 3-ударный анапестоид и т.д.: это все верно и важно, но не первично для понимания того, что такое дольник.

И тут я задумался: почему-то все примеры дольника в учебниках всегда выглядят именно как трехсложный (обычно) или двусложный (редко) силлаботонческий размер с вариациями то тут, то там. Я понимаю, что поэты так дольником обычно и пользуются – но все-таки обычно или всегда? Потому что если всегда, то зачем я тогда порекомендовал обьяснять его как самосоятельную парадигму? Бывает ли вообще чистой воды дольник?

Бывает. Я нашел вполне убедительный пример – причем это еще и одно из лучших стихотворений большого поэта. Но прежде, чем мы на него посмотрим, вот примеры дольников на трехсложной и двусложной основе. Сначала Ахматова:

Были святки кострами согреты,
И валились с мостов кареты,
И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве иль против теченья, –
Только прочь от своих могил.
На Галерной чернела арка,
В Летнем тонко пела флюгарка,
И серебряный месяц ярко
Над серебряным веком стыл.

Метроном анапеста здесь тикает очень отчеливо и запускается заново в начале каждой строки. Пропущенные безударные слоги показаны на схеме синим цветом:
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-È
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ-

А вот тютчевский дольник на основе двусложного размера:

О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,
Лишь там, на западе, бродит сиянье, –
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.

Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность…
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.

Здесь метроном тикает ямбом; семь строк из двенадцати – вообще чистый ямб, и зачин везде в две стопы длиной за единственным исключенем. Добавленные безударные слоги показаны на схеме красным цветом:
È- È- È- È-
È- È- ÈÈ- È-È
È- È- È- È-
È- È- ÈÈ- È-È
È- È- È- È-
È- È- ÈÈ- ÈÈ-È
È- ÈÈ- ÈÈ- È-
È- È- È- È-È
È- È- È- È-
È- È- È- È-È
È- È- È- È-
È- È- ÈÈ- È-È

Берем теперь Слуцкого:


Прощание

Добро и Зло сидят за столом.
Добро уходит, и Зло встает.
(Мне кажется, я получил талон
На яблоко, что познанье дает.)


Добро надевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.
(Мне кажется ― с плеч моих сняли груз
И нет неясности на всей земле.)


Я слышу, как громко глаголет Зло:
― На этот раз тебе повезло. ―
И руку протягивает Добру
И слышит в ответ: ― Не беру.


Зло не разжимает сведенных губ.
Добро разевает дырявый рот,
Где сломанный зуб и выбитый зуб,
Руина зубов встает.


Оно разевает рот и потом
Улыбается этим ртом.
И счастье охватывает меня:
Я до́жил до этого дня.


1954

(Между прочим, я недавно с удивленем обаружил, что публика помоложе часто вообще не понимает, что, собственно, в этом стихотворении происходит – и год написания им ни о чем не говорит…)

Построчный метрический анализ дан в самом конце, поскольку это мало кому будет интересно; общая картина выглядит так:
Единый для всего стихотворения, или хотя бы для одной отдельно взятой строфы, силлаботонческий метроном здесь отсутствует. Часть строк лучше ложится на ямб (красный цвет на данной внизу разметке), часть – на амфибрахий (синий цвет; чистый амфибрахий – жирным шрифтом), одна – на анапест (зеленый цвет), а одна с одинаковым усилием интерпретируется как ямб или амфибрахий на выбор (черный цвет).


Добро и Зло сидят за столом.
Добро уходит, и Зло встает.

(Мне кажется, я получил талон
На яблоко, что познанье дает.)


Добро надевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.
(Мне кажется ― с плеч моих сняли груз
И нет неясности на всей земле.)

Я слышу, как громко глаголет Зло:
― На этот раз тебе повезло. ―
И руку протягивает Добру

И слышит в ответ: ― Не беру.

Зло не разжимает сведенных губ.
Добро разевает дырявый рот,
Где сломанный зуб и выбитый зуб,

Руина зубов встает.

Оно разевает рот и потом
Улыбается этим ртом.
И счастье охватывает меня:
Я до́жил до этого дня.


Поскольку строки на двусложной и трехсложной основе премешаны, ни тот, ни другой метроном не успевают запуститься: только к концу возникает инерция амфибрахия, но ее тут же разрушает строка на основе анапеста. Общий ритм совершенно не похож на предыдущие два примера: вот он, чистой воды дольник!

Кроме теоретического интереса (дольник без устойчивой силлаботонической основы), здесь есть еще и интересный художественный прием: борьба двусложной и трехсложной тенденций отражает противостояние двух персонажей, причем ямб соответствует Злу, а амфибрахий – Добру. Ассоциация ямба с лагерем и армией у Слуцкого есть в стихотворении “Прозаики” (“Когда русская проза пошла в лагеря…”):

Ямб рождался из мерного боя лопат,
Словно уголь он в шахтах копался,
Точно так же на фронте из шага солдат
Он рождался и в строфы слагался
.

Вот прямое противопоставление персонажей:

Добро надевает мятый картуз.
Фуражка форменная на Зле.

Единственная реплика Злa – ямб с отклоненем только в самом конце:

На этот раз тебе повезло.

А единственная реплика Добра – в строке, написанной чистым амфибрахием:

И слышит в ответ: ― Не беру.

С этого места строк на основе ямба больше не будет; трехсложная стихия побеждает. Последняя строка стихотворения – опять чистый амфибрахий, торжество Добра:

Я до́жил до этого дня.

Вот так. Середина 50-х; дольники Серебряного века канули в прошлое; Бродский, который вернет этот метр русской поэзии – еще ребенок; а Слуцкий тем временем вот что делает.

Построчный метрический анализ:

Добро и Зло сидят за столом.
1-1-1-2-
ямб:
È- È- È- ÈÈ- , 1 отклонение
амфибрахий:
È-È È-È È-È È- , 2 отклонения
выгрывает ямб


Добро уходит, и Зло встает.
1-1-2-1-
ямб:
È- È- ÈÈ- È- , 1 отклонение
амфибрахий:
È-È È-È È-È È- , 2 отклонения
выгрывает ямб


(Мне кажется, я получил талон
1-2-2-1-
ямб:
È- ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий:
È-È È-È È-È È- ,1 отклонение
выгрывает амфибрахий


На яблоко, что познанье дает.)
1-2-1-2-
ямб
: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий


Добро надевает мятый картуз.
1-2-1-2-
ямб
: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Фуражка форменная на Зле.
1-1-1-2- (или 1-1-2-1- : тут не реализовано метрическое ударение)
ямб
: È- È- È- ÈÈ- , 1 отклонение
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 2 отклонения
выгрывает ямб

(Мне кажется ― с плеч моих сняли груз
1-2-2-1-
ямб
: È- ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

И нет неясности на всей земле.)
1-1-3-1- , здесь есть 3-сложный интервал из-за длинного слова “неясности”.
ямб: È- È- ÈÈÈ- È- , 1 отклонение, не считая сверх схемного слога
амфибрахий: È-È È-ÈÈ È-È È- , 2 отклонения, не считая сверхсхемного слога
выгрывает ямб

Я слышу, как громко глаголет Зло:
1-2-2-1-
ямб
: È- ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

― На этот раз тебе повезло. ―
1-1-1-2-
ямб
: È- È- È- ÈÈ- , 1 отклонение
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 2 отклонения
выгрывает ямб

И руку протягивает Добру
1-2-1-2- (или 1-2-2-1-)
ямб
: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

И слышит в ответ: ― Не беру.
1-2-2-
ямб: È- ÈÈ- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È- , 0 отклонений
чистый амфибрахий

Зло не разжимает сведенных губ.
1-2-2-1-
ямб
: È- ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Добро разевает дырявый рот,
1-2-2-1-
ямб: È- ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Где сломанный зуб и выбитый зуб,
1-2-1-2-
ямб: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Руина зубов встает.
1-2-1-
ямб: È- ÈÈ- È- , 1 отклонение
амфибрахий: È-È È-È È- , 1 отклонение
ямб или амфибрахий

Оно разевает рот и потом
1-2-1-2-
ямб
: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонение
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Улыбается этим ртом.
2-2-1-
ямб
: ÈÈ- ÈÈ- È- , 2 отклонения
амфибрахий: ÈÈ- È È-È È- , 2 отклонения
анапест:
ÈÈ- ÈÈ- ÈÈ- , 1 отклонение
выгрывает анапест

И счастье охватывает меня:
1-2-1-2- (alternatively, 1-2-2-1-)
ямб: È- ÈÈ- È- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È-È È- , 1 отклонение
выгрывает амфибрахий

Я до́жил до этого дня.
1-2-2-
ямб: È- ÈÈ- ÈÈ- , 2 отклонения
амфибрахий: È-È È-È È- , 0 отклонений
чистый амфибрахий
 
 

И вовсе нету ничего – ни страху,
ни цепененья перед палачом,
роняю голову на вымытую плаху,
как на случайного любовника плечо.

Катись, кудрявая, по скобленым доска́м,
не занози разинутые губы,
а доски ударяют по вискам,
гудят в ушах торжественные трубы,

слепит глаза начищенная медь,
и гривы лошадиные взлетают,
в такое утро только умереть!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
В другое утро еле рассветает,

и в сумраке, спросонья или что,
иль старый бред, или апокриф новый,
но все мне пахнет стружкою сосновой
случайного любовника плечо.

1965

 
 
21 May 2013 @ 09:05 pm
Продолжение гомеровской темы, только теперь – не Илиада, а Одиссея. Авторы в этот раз – примерно одного поколения, и порядок – по времени написания, с 1980-х до только что.


Хор в прологе

Не ты ли хитрости обучен у лис
не ты ли время не считал ни во что
тебе ль пристало приставать и скулить
какая разница на юг на восток.


И таки выдана задачка сложна
в ней неизвестное есть X это стикс
а переменная есть Z это зевс
а грек есть Y и CONST жена.


Грек то есть Y он конечно игрок
рисует пулю перелет недолет
а Z банкует он играет как бог
и путь до X со всех мест недалек.


Ну что чернявый древний грех вечный J
тут вся задачка как мочало с колом
один ответ на поле брани лежит
другой ответ лежит на дне под скалой.


Нет знака равенства вовек меж живых
и только мертвые примерно равны
так оглянись на причитанья жены
и на груди своей тунику рвани.


Ты уплываешь к небывалой судьбе
а возвращаешься плешив и поган
но остаешься только = себе
и только сдохнув станешь = богам.


Вопрос поставлен илион или ты!
ответ положим я плыву илион?
расправлен парус и кораблик летит
и время выжито как спелый лимон.



Итака

Воротиться сюда через двадцать лет,
отыскать в песке босиком свой след.
И поднимет барбос лай на весь причал
не признаться, что рад, а что одичал.

Хочешь, скинь с себя пропотевший хлам;
но прислуга мертва опознать твой шрам.
А одну, что тебя, говорят, ждала,
не найти нигде, ибо всем дала.

Твой пацан подрос; он и сам матрос,
и глядит на тебя, точно ты - отброс.
И язык, на котором вокруг орут,
разбирать, похоже, напрасный труд.

То ли остров не тот, то ли впрямь, залив
синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:
от куска земли горизонт волна
не забудет, видать, набегая на.



ткачиха

я говорит навек жена того улисса
который пропал а не который вернулся
двадцать лет отстояла на полоске пирса
двадцать лет ткала саван до пробелов пульса
тот которого к дверям привела афина
найденыш а не потеря не по нем плачу
пусть кормилицу провел поймал в капкан сына
я всю драхму платила не обол на сдачу
шрам кабаний похож так печаль всем известна
никому не вдова твоя невеста море
двадцать лет как щеколда щелк а все ни с места
лучше буду еще двадцать горевать горе
снова саван растяну в тени у платана
ой улисс мой ненаглядный ой дана-дана


а который пропал он тоже не вся правда
то есть правда но спит на солнцепеке самом
жарко и видит во сне родная ограда
дом и под платаном сидит жена ткет саван
как отбыл так с тех пор не миновало лето
гудят шмели вспыхивает на солнце спица
только невдомек видит ли во сне все это
или вечной ткачихе сам отсюда снится
такой расклад по сердцу за шаг до калитки
прекратило течь время дремли и не кашляй
нимфа ли калипсо девки ли феакийки
проснешься жизнь обнажена и должен каждой
стайка в тонких хитонах лиры у фонтана
ой ты редкий гость заморский ой дана-дана


в этом сне своем чужом ли видит внезапно
подвиги старца с луком в нищенском прикиде
жена замужем уж не наступит ни завтра
ни послезавтра и спящий на сон в обиде
или та кому он сам приснился за женским
рукодельем под деревом жене ведь тоже
что привиделось насмешкой и лживым жестом
вышло явью но другие вдвоем на ложе
тряпка с лучницей-девой в чужих пятнах пота
долго плывешь морем потом топаешь полем
снишься друг другу пока существует кто-то
а саван готов наконец впору обоим
сон навсегда а явь соткана из обмана
ой люли-люли разлука ой дана-дана



* * *

Судно движется к проливу меж Харибдою и Сциллой,
там стоит авианосец, не дает войти в пролив.
Моряки авианосца пьют портвейн со страшной силой,
капитан авианосца вышколен и молчалив.
Вероятно, Одиссею не видать отчизны милой,
не сидеть ему с газетой на лугу, в тени олив.

Не видать ему Итаки - все танцуют там сиртаки,
там построены бараки и от нас ограждены,
там текут большие реки, в реках тех зимуют раки,
детки чаще от кентавров незаконно рождены.
Рубежи вокруг Итаки - море, воины, собаки,
Одиссей напрасно плачет - не видать ему жены.

Вот стоит авианосец, недомерки-канонерки
словно детки возле мамки пляшут, кружатся, снуют,
что им всем до Одиссея, до жены-пенсионерки,
создающей для скитальца окончательный уют?
Одиссей готовит паспорт, вероятно. для проверки.
Мужеложцы-мифотворцы спят во глубине кают.

Мы там были, пиво пили, по усам стекало или
в рот попало - мы забыли и не вспомним никогда.
Вдалеке поют сирены - это запись на виниле,
за бортом уныло плещет средиземная вода.
Мы быков священных съели, мы себя не сохранили,
мы - частицы вечной пыли, что занесены сюда.
 
 
Запускали в космос
Джордано Бруно.
Запускали Жанну д’Арк.
Запускали католиков и космополитов.
Ицык Фефер, космонавт,
привенерился на Марс.
Даниил Хармс –
на кольцо Сатурна.


1967
 
 
Три очень разных поэта трех поколений; один неисчерпаемый первоисточник в проекции на себя. Порядок – хронологическй: 1960-е, 1970-е, 1990-е. Авторов не указываю за очевидностью.

Параллели: "Мчит вокруг горящей Трои / Тело Гектора Ахилл" – "мчи его вокруг Трои"; "Так не дай пролить мне крови""Мы одни среди пролитой крови"; "старик Приам""старый Приам"; рифма "Приам"-"богам". А вот рифма к "Трои" у каждого своя: "герои", "крови", "второе".

Про свихнувшегося дятла очень хорошо, но самая лучшая деталь – у другого.



Фиолетовой от зноя,
Остывающей рукой
Рану смертную потрогал
Умирающий Патрокл,


И последнее, что слышал
Запредельный вой тетив,
И последнее, что видел

Пальцы склеивает кровь.

Мертв лежит он в чистом поле,
И Ахилл не пьет, не ест,
И пока ломает руки,
Щит кует ему Гефест.


Равнодушно пьют герои
Хмель времен и хмель могил,
Мчит вокруг горящей Трои
Тело Гектора Ахилл.


Пожалел Ахилл Приама,
И несет старик Приам
Мимо дома, мимо храма
Жертву мстительным богам.


Не Ахилл разрушит Трою,
И его лучистый щит
Справедливою рукою
Новый мститель сокрушит.


И еще на город ляжет
Семь пластов сухой земли,
И стоит Ахилл по плечи
В щебне, прахе и золе.


Так не дай пролить мне крови,
Чистой, грешной, дорогой,
Чтобы клейкой красной глины
В смертный час не мять рукой.




Серый коршун планировал к лесу.
Моросило, хлебам не во зло.
Не везло в этот раз Ахиллесу,
Совершенно ему не везло,
И копье, как свихнувшийся дятел,
Избегало искомых пустот.
То ли силу былую утратил,
То ли Гектор попался не тот.

Не везло Ахиллесу – и точка.
Черной радуги мокли столпы.
И Терсит, эта винная бочка,
Ухмылялся ему из толпы.
Тишина над судами летела,
Размывала печаль берега.
Все вернее усталого тела
Достигали удары врага.

Как по липкому прелому тесту
Расползались удары меча.
Эта битва текла не по тексту,
Вдохновенный гекзаметр топча.
И печаль переполнила меру,
И по грудь клокотала тоска.
Агамемнон молился Гомеру,
Илиаде молились войска.

Я растягивать притчу не стану,
Исходя вдохновенной слюной.
В это утро к ахейскому стану
Вдохновенье стояло спиной.
Все едино – ни Спарты, ни Трои,
Раскололи кифару и плуг.
Мы одни среди пролитой крови,
Мы одни – посмотрите вокруг.




Издевайся как хочешь, кощунствуй, Ахилл,
ты сильней и хитрей, мчи его вокруг Трои.

Прав ли, нет ли, безумец, но ты победил –
это первое, а правота – лишь второе.
Пусть тебя не простят, но и ты не простил.

Пусть за телом притащится старый Приам.
Но отдав, не в содеянном ты усомнишься.
Ты герой, ты не крови боишься из ран –
чужды слёзы героям, и слёз ты боишься,
хоть и плакал не раз, обращаясь к богам.

Не за то ли ты с жизнью-уродкой «на ты»,
что однажды «на ты» был со смертью-красоткой?
...Ночь целует убитых в открытые рты,
голубые, пропахшие греческой водкой,
и созвездья у них в головах – как цветы...



В связи с последним стихотворением – цитата из книги Роберто Калассо Le nozze di Cadmo e Armonia, которую я за незнанием итальянского читал в английском переводе:

For the heroes fighting beneath the walls of Troy, life wasn’t something that asked to be saved. They didn’t even have a word that meant ‘salvation’, unless perhaps pháos, ‘light’. Salvation was a temporary reassertion of something already there. It didn’t mean saving existence, or saving oneself from existence. Existence was beyond salvation. Life: something incurable, to be accepted for what it was, in all its malice and splendor. The most you could hope for was to keep yourself on the crest of the wave a few moments longer, before tumbling back down the steep slope into the darkness of the whirlpool. The word most often used to qualify death was aipýs, ‘steep’. Death meant plunging downward, no sooner than you had topped the crest of the world of appearance.

И еще, оттуда же:

Every notion of progress is refuted by the existence of the Iliad.
 
 
 

Юрий Милославский

Скажи мне, кто ты есть — неладный мой сосед:
Бакинский сутенер? Пекинский побродяга?
Ростовский каннибал? — Ты спишь, ответа нет,
И застит лик тебе газетная бумага.

Усталость — нам от Господа Живаго
Блаженный дар: — кто сатанинский свет
В очах смирит? — кто голову пригнет
Жестоковыйному? И ты устал — во благо.

Взгляни: вот ефиоп играет на ведре,
а пьяный папуас в обильном серебре
и рваном бархате — ему внимает с плачем.

Вот где б тебе, Поэт, проехаться хоть раз.
Но ты в иную даль, в иной подспудный лаз, —
чистилищным огнем, скользишь, полуохвачен.



Алексей Цветков

празеодим и платину скупая
шагала и миро
возьмешь ли в толк о чем скулит слепая
пророчица в метро

лязг турникета зычный рык возницы
столетие на слом
черно в очках но адские глазницы
пылают под стеклом

мы взаперти сюда стучать нечестно
кто выследит нас тут
пусть плесневеют бонды казначейства
и спреды их растут

что гарлемской безумице приснится
чьи очи ночь хранит
пока с людской начинкой колесница
не врезалась в гранит

жизнь избранным нежна и небо немо
под землю им нельзя
срывая смоквы с натюрмортов хема
и устрицы грызя

но ненадолго счастливы и живы
с фламандского холста
поставками входите пассажиры
здесь есть еще места

 
 
21 December 2012 @ 06:52 pm

                               А. Магарику

Что-нибудь о тюрьме и разлуке,
Со слезою и пеной у рта.
Кострома ли, Великие Луки –
Но в застолье в чести Воркута.
Это песни о том, как по справке
Сын седым воротился домой.
Пил у Нинки и плакал у Клавки –
Ах ты, Господи Боже ты мой!

Наша станция, как на ладони.
Шепелявит свое водосток.
О разлуке поют на перроне.
Хулиганов везут на восток.
День-деньской колесят по отчизне
Люди, хлеб, стратегический груз.
Что-нибудь о загубленной жизни –
У меня невзыскательный вкус.

Выйди осенью в чистое поле,
Ветром родины лоб остуди.
Жаркой розой глоток алкоголя
Разворачивается в груди.
Кружит ночь из семейства вороньих.
Расстояния свищут в кулак.
Для отечества нет посторонних,
Нет, и все тут – и дышится так,

Будто пасмурным утром проснулся
Загремели, баланду внесли, –
От дурацких надежд отмахнулся,
И в исподнем ведут, а вдали –
Пруд, покрытый гусиною кожей,
Семафор через силу горит,
Сеет дождь, и небритый прохожий
Сам с собой на ходу говорит.

1984

 
 
06 March 2012 @ 12:22 am

Позорно прозевал годовщину его смерти. Особенно стыдно из-за того, что на этот день как раз пришелся мой собственный юбилей, про который я отнюдь не забыл…

Хорошо помню, как исполнялось 175 лет со дня его рождения; помню журнал 'Огонек' с большим портретом на обложке. И вот – 175 лет со дня смерти. Кажется, совсем недавно пришел по почте тот журнал, но в этот малый промежуток уложилась бы вся его жизнь, со всем, что он сделал. Невероятно! Мысль о том, что за этот промежуток успел сделать я, ведет прямиком в глубины отчаяния; утешусь тем, что я – простой смертный, а он…

Мне трудно решиться сказать о нем что-нибудь свое, мне даже имя его написать трудно, особенно когда повод – дата смерти, что наводит на мысли о человеке, а не о поэте. В трагическом гротеске последних месяцев его жизни, и в том, как он попытался все это преодолеть, особенно ярко воплотились и сила, и слабость его человеческой природы, да и природы человека вообще: таинственный урок, который он оставил нам, уходя, и который нам только еще предстоит понять и усвоить.

"Не моим бы надо об этом пером"; пусть лучше будет вот это стихотворение Михаила Поздняева:


Александр. Александрина

Александр Александрину
третий час подряд дерет.

Сдвинув тяжкую перину,
словно камень гробовой,
пальцами в чернильных пятнах
зажимает алый рот.


Что кричит Александрина?
Что поет она в ночи
в кабинете Александра?
Видит Бог и знает черт,
слышит целая столица
белой ночью. Сладкий стон,
так похожий на рыданье,
между пальцами течет.


Что в сознанье Александра
угасает в этот миг?
Лик прекрасныя Натальи,
что за стенкой мирно спит,
ее грудь и ее стан,
ее царственные плечи...


На ухо Александрине
он, лишенный дара речи,
как подстреленный, хрипит.


С кем сравнить Александрину? –
эту худенькую спину,
руки тоненькие  эти,
эти узкие ступни,
эту кожу в частой дрожи,
эти скулы в лунном свете,
и мольбы, что так похожи
на слова: - Распни! Распни!


Разве - с дверью в кабинете,
до конца не притворённой,
с пламенеющею щелью,
ослепляющей дотла…


На диване у стола
Александр с Александриной
этой белой ночью длинной
не страшатся ничего.


Ни луны за облаками,
ни рассветного тумана,
ни молвы земной, ни ада,
ни скрипучего дивана,
с коего вперед ногами
вскоре вынесут его.

 
 
06 February 2012 @ 12:18 pm

Первая часть – Алексей Цветков, 2011 г. Вторая – Михаил Айзенберг, 2008 г.


рука

вот подходит к вагону один из дядь
перед ним страна велика
а в руке у дяди ручная кладь
для того ему и рука

габардиновый клифт деловитый взгляд
мы и сами к свистку спешим
я уеду с родными куда велят
подрасту и стану большим

полубокс в велюре и плеч ширина
но не вспомню себе на беду
очень маленького стоящего на
том перроне в дальнем году

это белгород что ли днестровский глядь
невдомек спеша по часам
что одним и тем же из этих дядь
остаюсь навсегда я сам

обогну малыша и в купе скорей
второпях судьбы не пойму
и рука неразлучной клади своей
не отдаст опять никому


* * *

А ещё говорит мне попутчик наш:
– Так и быть, я тебя запру.
Приберу тебя как чужой багаж.
А зачем пропадать добру?

Подводя итог, не сиди вот так.
Не показывай слабину.
Я казённым мелом поставлю знак
и квитанцию не верну.

Задержи в уме, подводя итог,
основную величину –
неучтённый груз, что везёт челнок
на себе через всю страну.

Грузовой отсек. Подвижной состав.
Можно сразу поставить крест.
Ведь теперь не всё на своих местах,
да и нет их, надёжных мест.

Разреши чужим багажом не стать
для проворных рук.
Тяжела ты, право, ручная кладь,
неподъёмна вдруг.

 
 

Это – субъективный и сугубо любительский разбор, не претендующий ни на что вообще. Стихотворение было написано в 2006 г.


марко поло долго жил в поднебесной
год в любую сторону если прямо


Эллипсис на половину предложения: <там от центра до окраины ехать> год в любую сторону если прямо.


впал в фавор и стал фигурой известной

Аллитерация с акцентом на начала слов (фонетически: Фпал Ф Фавор и стал Фигурой изВестной). Этот прием мы здесь встретим еще не один раз.


всем наместникам от манчу до аннама

Вступает тема палиндрома: всем нАМестникАМ от МАнчу до АННА-МА. Эта тема будет возникать снова и снова, от манчу до аннама и от аннама до манчу, из Венеции в Китай и обратно…


а потом в европе военный узник
все не мог решить это смерть или снится
да возьми пособи грамотей французик
описал со слов в генуэзской темнице

Это еще одна сквозная тема: рифмы почти невозможной длины (здесь – на пять слогов, а дальше будет и больше), причем не бросающиеся в глаза и совсем не выглядящие, как трюк. Так получается, похоже, за счет того, что рифма начинается как ассонантная, и только к концу делается вполне традиционной: вОЕнный УЗнИК  - грамОтЕй францУЗИК, смЕрть илИ сНИТСЯ - генуЭзской тЕмНИЦЕ.

Грамотей-французик – шутка, конечно же. Рустикелло Пизанский был итальянцем, а записывал по-французски то ли по привычке (венетский язык Марко, после десятилетий лингвистической полуизоляции и общения на чуждых наречиях, так или иначе нуждался в переложении), то ли по дальновидным соображениям коммерческого характера. Этот же грамотей, похоже, и присочинял кое-что по ходу дела – хотя и другие потом тоже руку приложили.

все не мог решить это смерть или снится – замечательно хорошо. Ситуация, стало быть, не позволяла понять; требовалось взвесить имеющуюся информацию и решить.


как курьерские кони храпят по стойлам
наготове и как на войлоке колком


Снова аллитерация с акцентом на начала слов, но теперь кроме согласного звука повторяется еще и ударное О (поддержанное многократным безударным, но там уже звук варьируется): КаК КурьерсКие КОни храпят по стОйлам / наготОве и КаК на вОйлоКе КОлКом. Фонетичетический эффект от такой двойной аллитерации – очень мощный. Рискну сказать, что получилось вполне сравнимо с хрестоматийным на РОзвальнях, улОженных солОмой, / едва пРикРытые РогОжей РоковОй…

Колкость слова "колко" хорошо известна (наряду с медленностью слова "медленно"); здесь она усиливается соседством со словом "войлок", колким и фонетически, и семантически. Тут же находим и палиндромную структуру: на войЛОКЕ КОЛком.

Все эти сложные чудеса со звуком начинаются как раз там, где речь заходит о путешествии Марко.


пировал хубилай в ханбалыке стольном
в тростниковом дворце перешитом шелком


Этимологическая шутка в словосочетании ханбалыке стольном: сугубо славянское прилагательное при тюркском топониме. Но в этом же словосочетании есть фонетическое единство: ни много ни мало, монгольская (!) гармония гласных – только задний ряд, учитывая что единственная Е там безударная и произносится как сингармонически нейтральная И. Намеренно? Или мне это мерещится? Это же явление встречается еще в трех-четырех местах – включая, между прочим, практически всю первую строку стихотворения.

Созвучие ударных слогов в переШИтом ШЕлком подчеркивает красоту и емкость картины, набросанной одной строкой: я прямо вижу этот дворец.


он теперь на поруках где дом и дожи
но и это и это фантомы тоже


Рифма глубиной в четыре слога. Ненавязчивое, но заметное созвучие между доЖИ/тоЖЕ и предшествующим переШИтом ШЕлком. Этот звук повторится потом таким же дублетом в концовке стихотворения; оно прошито им, как дворец – шелком.

Два последних слова в строке – ДОм и ДОжи – начинаются с одного звука, даже с одного слога. Этот прием нам встретится еще несколько раз.


пролистай наугад хоть до той страницы
где клевреты в сапфирах ползком к помосту
где с речное русло размахом птицы
промышляют слонов на прокорм потомству


Рифма глубиной в пять слогов: ползком к помосту - прокорм потомству. Снова созвучие в ударных слогах смежных слов: клеВРЕты в сапФИРах. Снова одинаковый звук/слог в начале двух последних слов строки: ПОлзком к ПОмосту, Прокорм Потомству. Этот прием с началом смежных слов есть здесь и в середине строки, причем он запускает аллитерацию на два звука (с Речное Русло Размахом Птицы / ПРомышляют слонов на ПРокоРм Потомству), которая продолжится и дальше.


там привозят пряжу из уйгурстана
что не вспыхнет в огне за билет бумажный
или вспомни когда погребают хана
кто завидит кортеж погибает каждый


ПРивозят ПРяжу – все тот же прием с начальными звуками смежных слов, и одновременно продолжение цепочки Р-Р-Р-П-ПР-ПР-Р-П… из предшествующих двух строк (она дотягивается до самого уйгуРстана).

Слово ПРяжУ фонетически связывается влево с ПРивозят и вправо с УйгУрстана.

Билет Бумажный – снова одинаковое начало смежных слов в конце строки.

Богатое созвучие между погребают хана и погибает каждый – фактически рифма, при том, что соответствующие строки на самом деле рифмуются вовсе не друг с другом.

Детали из книги выбраны, похоже, в расчете на парадокс: только одна из них отвергалась современниками Марко Поло как очевидный вымысел. Нет, не слоноядные птицы – бумажные деньги.


вот лагуна и город по кромке блюдца
как отрывисто время пространство голо
певчий голос в мозгу позовет проснуться
не вернешься умрешь вернись марко поло


Еще один палиндром: гОРӘд пӘ кРОмке (фонетически). Аллитерация: оТРывиСТо вРемя пРоСТРанСТво.

Позовет Проснуться – снова одинаковое начало смежных слов в конце строки.

Рифма глубиной в четыре слога (ассонантная в первых двух): прострАнствО гОЛО - мАркО пОЛО.


пронеслось словно памяти не касалось
это правда было или казалось


Рифма на пять слогов: памятИ нИ КАСАЛОСЬ - ИлИ КАЗАЛОСЬ (фонетически).


что ж ты чертова память круги и пятна
распустила нить растеряла годы
неужели можно пройти обратно
в прежний рай миражей по огненной гоби


Рифма на четыре слога: кругИ и пЯТНА – пройтИ обрАТНА (фонетически).

Насыщенная аллитерация – неуЖели моЖно ПРойти оБРатно / в ПРеЖний Рай миРаЖей По – состыкована с палиндромной конструкцией По ОГНеННой ГОБи.


здесь палатки менял и с макрелью сети
там гроза и милость царского лика
недурна и венеция но на свете
нет столицы блистательней ханбалыка


Таки да. (Ханбалык – это Пекин).

Самая изощренная рифма во всем стихотворении припасена для этой парадоксальной кульминации. Семь слогов: мИЛоСТЬ ЦАрсКАВА ЛИКА - бЛИСТАтельней ХАнБАЛЫКА. Каково?

И не без палиндрома тоже, на этот раз на уровне слогов: СТОЛИцы бЛИСТАтельней, ста-ли – ли-ста.


одолев гангрену и долгий голод
в долг глазам пока глазеть не устали


"Голод долог" – самый, наверное, известный русский палиндром, но здесь он развит и доведен до полного апофеоза: одол-га-долг-голод-долг-гла-агла-ал.


спозаранку войти в невозможный город

Тюркская гармония гласных на протяжении целой строки (единственное отступление – в безударном У) как раз там, где речь идет о монгольской столице Китая. Нет, похоже, что мне это все-таки не мерещится.


где прозрачны хребты и ручьи хрустальны

Аллитерация на началах слов: ПРозрачны ХРебты и РУчьи ХРУстальны. И звук, и смысл резонируют с пасажем ПРойти оБРатно / в ПРежний Рай миРажей.


запах смерти но жизнь обжигает ярко

Похожие звуки в начале смежных слов: Запах Смерти. Повтор ключевого слога в смежных словах: ЖИзнь обЖИгает (резонирует с переШИтом ШЕлком).


собирайся в путь
возвращайся марко


Вернемся и мы к началу стихотворения, тем более что его последнее слово – оно же и первое. Прислушаемся к сингармонизму в первой строке. Заметим, что ДОлго ЖИл фонетический предвестник рифмы ДОм и ДОЖИ - фанТОмы ТОЖЕ, которой заканчивается первая строфа.


Коротко о стихотворной форме этой вещи:

Такая тройка 14-строчных строф у Цветкова встречается еще в нескольких стихотворениях (например, в шедевре "двадцать третье апреля гостей снарядил и лег…"), но здесь все рифмы – женские, что создает очень характерную интонацию. Пример такой же рифмовки в такой же строфе – 'ткачиха' ("я говорит навек жена того улисса…"). Интересно, что там и тема чем-то схожая: тоже двадцатилетнее путешествие и тоже размытая граница между явью и не-явью. Метрически, впрочем, эти стихотворения очень разные: в 'ткачихе' – 13-сложный силлабический стих, а здесь – дольник.